Главная Контакты Карта сайта

Уроки верности и любви

Конкурс педагогических и детско-юношеских работ, посвященный святой блаженной Ксении Петербургской

Уроки

Рассказы для детей

Любящая дочь
(Быль)

В одной стране был обычай отрубать руки всякому, кого уличат в краже. Попался раз в воровстве знатный вельможа, царский любимец. Не мог царь отступить от старинного обычая и велел наказать преступника.
Но вот накануне казни является во дворец маленькая девочка, дочь вельможи, и просит со слезами допустить ее к царю. Царедворцы исполнили ее просьбу.

Девочка упала на колени перед грозным владыкой.
— Великий государь, — сказала она в страхе,— отец мой присужден остаться без рук. Так вот, отрубите мои руки!
У царя были свои дети, и ему понравилось, что маленькая девочка так любит отца.
— Пусть будет так, как ты просишь, — сказал царь. — Но ты можешь отказаться от казни, хотя бы и в самую последнюю минуту.

На другой день девочку повели на место казни. Среди двора стояла обрызганная кровью плаха, а возле нее — палач с мечом. Побледнела девочка, смутилась на минуту, но скоро овладела собой, подошла к плахе и протянула свои ручонки. Палач крепко привязал ее руки к плахе ремнями. Девочка не проронила ни слова. Палач поднял меч, а она закрыла глаза…

Меч сверкнул и опустился, не задев и края пальцев.
— Царь прощает отца твоего за любовь великую твою! — объявил посланный от владыки.
Вдруг отворились двери тюрьмы: бежит к дочери отец, целует ее, слезами обливается.

На другой день царь объявил народу указ об отмене навеки жестокого старого обычая. А на дворе, где совершались казни, по царскому приказу поставили столб с мраморной доской и на ней золотыми буквами написали, как дочь была готова отдать свою жизнь за отца.

В конце же прибавили такие слова: "Счастливы отцы, у которых такие дети!"
Из книги "Мир в рассказах"

***

Пословицы о семье

Кто родителей почитает, тот вовек не погибает.
Молитва матери со дна моря вынимает.
Без отца — полсироты, а без матери — и вся сирота.
Нет такого дружка, как родная матушка да родимый батюшка.
Родительское благословение в воде не тонет и в огне не горит.
Братская любовь крепче каменных стен.
Вся семья вместе, так и душа на месте.

***

Турчанка
(По Л. Н. Толстому)

Сражение с турками кончилось, и два русских офицера ехали с поля битвы назад в селение, где стояли. По дороге им попадались мертвые тела турецких и русских солдат. Они были рассеяны по всему полю.
Не проехали они и версты, как сначала один из ехавших перед ним казаков, а потом и другой стали указывать на что-то вдали. Затем казаки повернули лошадей в сторону, остановили их и спешились.

— Что там? — крикнули офицеры.
Но казаки молчали, возясь над чем-то, лежавшим внизу. Офицеры дали шпоры коням и через минуту нагнали казаков.
— Что тут у вас? — спросили офицеры.

Казаки расступились, и офицеры увидали, что перед ними в грязи, лицом кверху лежал убитый турецкий солдат. Кровь запеклась у него на груди и страшно чернела сквозь прорванное пулей сукно его синей куртки, ноги широко раскинулись; поодаль лежало ружье со сломанным штыком.
Прислоняясь щекой к щеке убитого, сидела, крепко обхватив его руками, крошечная девочка, даже не поднявшая глаз, когда подошли к ней. Казалось, она замерла совсем, ища защиты у него, у мертвого.

— Ах, ты, сердешная! — заговорил один из казаков. — Ты-то чем провинилась? Перед кем? Бедняжка, как дрожит. — И казак провел рукой по ее волосам.
Ребенок еще крепче прижался к щеке отца. Один из казаков нашел у себя в кармане грязный кусок сахара. Он разжал руку девочки и положил ей сахар в ладонь. Она бессознательно, даже не замечая его, сжала ладонь опять.

— Надо ее с собою взять, — заговорил, наконец, один из офицеров.
Тогда казак, исполняя приказ, подошел было к ребенку и хотел взять его. Но, как ни старался он, это ему не удавалось. Девочка крепче и крепче прижималась к отцу, и, когда ее хотели оторвать от него, она начинала так жалобно всхлипывать, что у всех невольно падало сердце. Казаки решили оставить свои усилия. Офицеры стояли кругом, понимая, что нельзя девочку бросить вот так, одну, в поле.

Наконец, один из них сказал:
— Нельзя… нельзя оставить.
— Так как же быть?— спросил кто-то.
— Никак невозможно… Потому что холодно, туман… Возьмем ее отца…
— Убитого?— удивились другие офицеры.— Помилуйте, не хватало рук всех раненых перетащить, а тут еще возись с убитыми, которых все равно не воскресишь.
— Да… Но… Так-то она не пойдет… А за отцом пойдет.

Казаки живо добыли лежавшую невдалеке шинель, видимо, оставленную каким-нибудь раненым, чтобы она не мешала ему идти, развернули ее и, приподняв тело турецкого солдата, положили его на шинель. Уцепившаяся было за труп отца, девочка схватилась за шинель. Казаки пошли, стараясь идти как можно тише, чтобы девочка могла поспеть за ними. Когда девочка уверилась, что "гяуры" (то есть русские) ничего дурного не сделают ее отцу, она позволила и себя тоже положить на шинель, сейчас же обняла тело отца и опять прижалась к нему щекой к щеке.

— Ишь ты, как любит! — заметил молодой казак.
А старый казак старался отвернуться в сторону. Ему не хотелось, чтобы офицеры заметили, что по его щекам текут слезы. Только потом он проговорил:
— Ишь, она какая! И у меня вот трехлеточка осталась дома… Поди, тоже вспоминает батьку-то.

Только через час они добрались до деревни.
— Куда же теперь? — спросили казаки.
— На перевязочный пункт, разумеется… — отвечал офицер. — Там доктор и сестра милосердия. Напоят ее, накормят.

Маленькая девочка, дичившаяся мужчин, как только увидела женщину, сразу оправилась и, держась одной рукой за руку отца, другой схватилась за белый передник сестры милосердия, точно прося ее быть своей покровительницей. Добрая душа, она расцеловала малютку и так сумела успокоить ее, что эта девочка пошла к ней на руки.

— Ну, а с этим куда? Похоронить, что ли?— спрашивали казаки.— Убитого-то куда?
— Погоди, погоди!— сказал доктор, осматривающий трупы.— Прежде всего, с чего это вы вообразили, что он убитый?
— Как же… мы сами его подняли…
— Ничего это не доказывает! Он только обмер, бедняга. А сердце его работает. Слабо, но работает. Девочка спасла отца.

Когда раздели солдата, то оказалось, что, несмотря на свою неподвижность, он не был еще мертв. Жизнь еще теплилась в его раненом теле. А если бы не заметили казаки девочку, то и отец, и дочка — оба погибли бы на поле сражения.

Дня через три в ближайшем госпитале на койке лежал очнувшийся, хотя и тяжело раненный, турецкий солдат, и тут же, рядом с ним, по-прежнему щекой к щеке, сидела его маленькая дочка. Пулю у него из груди вынули; благодаря ребенку за турком было более ухода, чем за другими. Она не оставляла отца ни на минуту. Заснет он, она выбежит из лазарета, станет на углу, постоит минут пять, подышит свежим воздухом и снова возвращается к отцу.

***

Царица-гусляр
(Народная сказка)

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицей.
Пожил он с ней не малое время и задумал ехать в чужедальнюю землю. Отдал приказы министрам, попрощался с женой и отправился в дорогу.

Долго ли, коротко ли, приехал он в чужедальнюю землю; а в той земле правил тогда злой король. Увидал этот король царя, велел схватить его и посадить в тюрьму. Много у него в тюрьме было всяких невольников: по ночам в цепях сидели, а по утрам надевал на них злой король хомуты и пахал пашню до вечера.
Вот в такой-то муке прожил царь целых три года и не знал, как ему выбраться оттуда, как дать о себе царице весточку.

И выискал-таки случай, написал ей письмецо. "Продавай, — писал он, — все наше имение да приезжай выкупать меня из неволи".
Получила царица письмо, прочитала его и заплакала: "Как мне выкупить царя! Если сама поеду, — увидит меня злой король и возьмет к себе вместо жены; если министров пошлю, — на них надежды нет". И что же она задумала?

Остригла свои косы русые, нарядилась музыкантом, взяла гусли и, никому не сказав, отправилась в путь-дорогу дальнюю.
Приходит она к злому королю на двор и заиграла в гусли, да так хорошо, что век бы слушать — не наслушаться. Король, как услыхал такую славную музыку, тотчас велел позвать гусляра во дворец.

— Здравствуй, гусляр! Из какой земли ты, из какого царства?
Отвечал ему гусляр:
— Сызмала хожу, ваше величество, по белому свету, людей веселю и тем свою голову кормлю.
— Оставайся-ка у меня, поживи день, другой, третий, а я тебя щедро награжу.

Гусляр остался; день-деньской перед королем играет, а тот все досыта не наслушается:
"Экая славная музыка! Всякую скуку, всякую тоску как рукой снимает!"
Прожил гусляр у короля три дня и приходит прощаться к королю.
— Что же тебе за труды пожаловать? — спрашивает король.
— А пожалуй, государь, мне единого невольника. У тебя много в темнице насажено, а мне нужен товарищ для дороги. Хожу я по чужедальним государствам, иной раз не с кем слова вымолвить. — Изволь, выбирай себе любого! — сказал король и повел гусляра в темницу.

Гусляр оглянул заключенных, выбрал себе царя невольника, и пошли они вместе странствовать. Подходят к своему государству. Царь и говорит: "Отпусти меня, добрый человек! Я ведь не простой невольник — я сам царь. Сколько хочешь, бери выкупа: ни денег, ни крестьян не пожалею". Тут они распрощались и пошли каждый своей дорогой.

Царица побежала окольной дорогой, прежде мужа домой поспела, сняла с себя гуслярское платье и нарядилась, как следует государыне. Через час все забегали и засуетились во дворце. Царя вышли встречать все придворные.
Царь обратился к ним и сказал:
— Вот какая у меня жена: как сидел я в неволе и писал ей, чтобы все добро свое продавала и выкупала меня, — ничего не сделала. О чем же она думала, коли мужа позабыла?
Министры доложили царю:
— Ваше величество! Как только получила царица ваше письмо, в тот же день скрылась она, неизвестно куда и все это время пропадала; во дворец только сегодня явилась.

Царь сильно разгневался и приказал:
— Господа министры! Судите мою жену по правде истинной. Где она по белу свету таскалася? Зачем не хотела меня выкупить? Не видать бы вам своего царя веки-вечные, если бы не молодой гусляр. За него стану Бога молить, ему половину царства не пожалею отдать.

Тем временем царица успела нарядиться гусляром, вышла на двор и заиграла в гусли. Царь услыхал, побежал навстречу, схватил музыканта за руку, проводил во дворец и говорит своим придворным: "Вот тот гусляр, что меня из неволи выручил".
Гусляр сбросил с себя верхнюю одежду — все тотчас узнали царицу. Тут царь возрадовался, начал на радостях пир пировать, да так целую неделю и веселился.

***

Наша бабушка

Наша бабушка не могла видеть ничьих страданий, и стоило при ней только ударить какое-либо животное или раздавить насекомое, чтобы попасть надолго в ее немилость.

Раз сестра моя, девочка лет шести, купила себе чижа в клетке.
Чиж казался очень веселым: он чиликал, прыгал. Мы все, и братья, и сестры, и я, радовались ему и любовались на него. Пришла к нам бабушка.
Сестра, конечно, сейчас же побежала к ней со своим чижом и собиралась уже вынуть его из клетки, как бабушка остановила ее.

Она положила ей руку на голову и, нагнувшись к ней, спросила ласково:
— Ты купила птичку для того, конечно, чтобы выпустить ее на волю?
— Зачем? — спросила с удивлением и даже с испугом сестра, подняв на бабушку глаза.
— Извини, девочка, — сказала бабушка грустным голосом, — я думала, что ты добрая и уже большая, чтобы понимать, как дурно, как грешно мучить такое крошечное создание Божие.— Да кто же его мучит?— спросила обиженно сестра.— Его никто не трогает. У него все есть: и корм, и питье, и посмотрите, какая клеточка, чудо… С этими словами сестра приподняла клетку к самому лицу бабушки. — Да, у него все есть, кроме того, что ему действительно надо, — сказала бабушка как бы с укоризной. Она не прибавила больше ни слова, но мы отлично видели, что она недовольна нами.

До обеда бабушка сидела с матушкой, а за обедом она говорила с нами как ни в чем не бывало. После обеда, увидев нас у окна возле клетки, она подошла к нам и стала любоваться на чижа.
— Бедненькая пташка, — сказала она,— думала ли ты несколько дней тому назад, когда летала на свободе, что кончишь жизнь в такой неволе? А детки твои, кормит ли их отец или они все уже померли от голода? А как они ждали тебя, как высовывали свои головки из гнездышка, как разевали большие рты и кричали, кричали! Как им было голодно и как холодно ночью! А вот вы, ребята, во сколько раз больше птички, а что бы вы стали делать, если бы кто-нибудь отнял у вас маму?

Бабушка ушла. Мы молчали. Птичка уже не казалась нам такой забавной… Через полчаса отпертая клетка стояла на открытом окне. Чиж, попрыгивая, приблизился к отпертой дверке и, словно почуяв свободу, встрепенулся всем телом, огляделся во все стороны, сделал два-три прыжка за порог и, как бы не веря своему счастью, остановился, опять оглянулся и, прыгая, вышел на откос подоконника, сел, зачиликал громко, радостно, вспорхнул и, продолжая чиликать, улетел.

— Пусть Господь Бог тебя порадует так же, милая девочка, — сказала бабушка, видевшая всю эту сцену. Она подошла к сестре и крепко поцеловала ее в голову и в лоб.

Сама бабушка считала своей обязанностью откупать на волю птиц. В праздник Благовещения она не только откупала полные клетки птиц, но, когда у нее не было денег, она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить продавцов в беззаконности их торговли. Некоторые отвечали ей грубостью, а иные, подумав, отворяли клетки и, глядя, как маленькие пташки толкали и теснили друг друга у дверки, говорили: — Эк их, словно люди, — от радости ума лишились.
Из журнала "Детский отдых"

***

Детское счастье
(Л. Н. Толстой)

Счастливая, счастливая, невозвратная пора детства! Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно; давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь.
И как не слушать? Мать говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу.

Отуманенными дремотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг она вся сделалась маленькая, маленькая — лицо ее не больше пуговки; но оно мне все так же ясно видно; вижу, как она взглянула на меня и как улыбнулась. Мне нравится видеть ее такой крошечной.
Я прищуриваю глаза еще больше, и она делается не больше тех мальчиков, которые бывают в зрачках глаза: но я пошевелился, — и очарование разрушилось; я суживаю глаза, поворачиваюсь, всячески стараясь возобновить его, но напрасно. Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

– Ты опять заснешь, Николенька, — говорит мне мамаша. — Ты бы лучше шел наверх.
— Я не хочу спать, мамаша, — ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение; здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят.
Чувствуешь, бывало, впросонках: чья-то нежная рука трогает тебя: по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко прижмешь ее к губам.

Все уже разошлись, одна свеча горит в гостиной; мать сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на кресло, на котором я сплю, своей чудесной, нежной ручкой провела по волосам, и над ухом моим звучит милый, знакомый голос:
— Вставай, моя душечка, пора идти спать.
Ничьи равнодушные взоры не стесняют ее; она не боится излить на меня всю свою нежность и любовь. Я не шевелюсь, но еще крепче целую ее руку.
— Вставай же, мой ангел! Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекочут меня.

В комнате тихо, полутемно, нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос.
Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:
— Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!
Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками мою голову, целует меня в лоб и кладет к себе на колени.
— Так ты меня очень любишь? Она молчит с минуту, потом говорит:
— Смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? Не забудешь, Николенька? Она еще нежнее целует меня.
— Полно, и не говори этого, голубчик мой, душенька моя! — вскрикиваю я, целую ее колени, и слезы ручьями льются из моих глаз — слезы любви и восторга.

После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь пред иконами в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря:
— Спаси, Господи, папеньку и маменьку.
Когда я повторял молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу как-то странно сливались в одно чувство.

После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце, на душе легко, светло и отрадно, одни мечты гонят другие, — но о чем они? Неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастье.
Вспомнишь, бывало, о Карле Ивановиче и его горькой участи, единственном человеке, которого я знал несчастливым, и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы текут из глаз, и думаешь: "Дай Бог ему счастья, дай мне возможность помочь ему облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать".

Потом возьмешь любимую фарфоровую игрушку, зайчика или собачку, уткнешь в угол пуховой подушки и любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще помолишься о том, чтобы дал Бог счастья всем, чтобы все были здоровы и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья, повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.

***

Два кольца
(А. Ф. Погосский)

Служили в полку два солдата, односельчане и однолетки, а по сердцу — совсем разные люди: у одного сердце, что воск, мягкое, а у другого — твердое как камень.
Оба они звались Иванами, а товарищи прозвали их так: одного Тихим Иваном, а второго — Гордым.

После войны они вышли в отставку и вернулись в родное село. Высмотрели наши молодцы себе по невесте.
Тихому Ивану полюбилась бедной вдовы дочка, девушка кроткая и добрая.
Гордому же Ивану пришлась по нраву кабатчика дочка, девушка спесивая, нравная, но с большим приданым.

Приходит Гордый Иван к своей богатой невесте и говорит ей:
— Беру тебя из семьи богатой, да я и сам человек не бедный: вот тебе колечко-перстенечек из червонного литого золота, с каменьями самоцветными, дорогими.
Приняла невеста подарок и молвила с усмешкой:
— В сундуках у меня много всяких дорогих нарядов, а все твой подарок мне по сердцу.
Надела она перстенек на средний палец и глядит на него, любуется. А перстень золотой так и сияет; самоцветный камешек горит, как свежая кровинка; а кругом его светлеют алмазы, словно горючие слезы.

Приходит Тихий Иван к своей невесте и говорит ей:
— Люблю тебя пуще всего на свете, одарил бы тебя и златом и жемчугом, да ничего у меня нету, кроме горячего сердца. Прими от меня недорогой подарок: серебряный перстенек, простое колечко. Облито оно горячими слезами, отдано мне с благословением. Носи его не снимая и будь счастлива и благополучна, как и я с ним был счастлив.

Закраснелась невеста, приняла от жениха подарок заветный и промолвила:
— Не подарок, а любовь твоя дорога мне.
Глядит невеста на перстенек, а он на пальце белеет, как чистая снежинка, и блестит, словно слезка по нему прокатилась.

И вот настал день венчания. Народу в церкви собралось много. Впереди стоят два жениха и две невесты. На одной невесте — алый шарф, кисея, а в ушах тяжелые жемчужные серьги, и золотой перстенечек на руке сверкает самоцветным камнем.
На другой невесте — ситец, коленкор, а в ушах серебряные со стеклышками серьги, и перстенек на руке белеет, как чистая снежинка.
Вышел из алтаря священник престарелый. Положили женихи на тарелку свои обручальные кольца, а невесты — дареные перстенечки. Посмотрел священник на перстеньки, удивился, но ничего не сказал девушкам.

Кончилось святое таинство венчания, благословил батюшка новобрачных и шепнул солдатам, чтобы зашли они к нему вечерком и принесли с собой перстенечки.
Вечером приходят к священнику оба Ивана. Старец принял их с почтением, посадил в горнице на первое место и попросил их признаться по чистой правде, откуда добыли они такие перстни.

– Рассказывать людям, как добыто это колечко, я не стал бы, — сказал Гордый Иван, — но вам, батюшка, как пред Богом, открою всю правду.
Приступом брали мы одно местечко. Забили барабаны, и кинулись мы в огонь на приступ. Ворвались мы в городок, по домам разбежался неприятель. Видим, стреляют из окон одного богатого дома. Выбили мы врага оттуда, и, как проходил я богатые покои, вижу: женщина лежит на полу в крови и стонет, а на правой руке у нее блестит перстенек с самоцветным камнем, — вот этот самый.
"Не я, так другой, а кто-нибудь да снимет", — подумал я и сорвал перстенечек с пальца. Тяжело признаться, а правду сказать нужно: как ножом резанула по сердцу женщина своим острым взглядом и сказала мне вслед на своем языке одно слово, а какое, я не знаю, но, должно быть, не очень приветливое. И, схватив колечко, побежал я без оглядки. Вот и все тут сполна, как пред Богом.

И сказал на то священник Гордому Ивану:
— Нехорошее дело ты сделал. Перстень сей драгоценен: алый камень на нем — рубин, а светлые камни — брильянты. Но и целые горы драгоценных камней не стоят одной слезинки, единого вздоха обиженного человека. Кайся, сын мой, в грехе своем Богу.
— А ты, кавалер, откуда добыл свой перстень? — спросил священник Тихого Ивана.

– Хвалиться пред людьми, как добыл я этот перстень, непристойно, — сказал Тихий Иван, — а от вас, батюшка, не скрою.
Вместе с товарищем были мы в этом самом сражении. Кинулся и я вперед вместе со всеми. Вдруг вижу, бежит мне навстречу маленький мальчик, плачет, кричит:
— Мама, мама!
И взяла меня жалость: подбежал я к нему, по голове погладил и говорю:
— Не отставай от меня, мальчик! Поедут тут пушки, конница помчится — растопчут тебя, как козявку. А ты держись за меня покрепче: авось, я тебя, дурачка, выведу невредимым. Понял меня мальчуган, уцепился ручонками; я наступаю, а он ни на шаг от меня и не плачет.

Вдруг вижу, женщина по улице мечется, вопит:
— Сын мой, сын мой! — Мама! — запищал мой кудрявый мальчишка, — мамочка!
Заслышала женщина родной голосок — как птица метнулась чуть не на штык ко мне и ухватилась за ружье.
— Бог с тобой, молодица! — говорю ей. — Возьми своего ребенка да уходи правее, а то вас растопчут.
Схватила она сына и — бух мне в ноги, рыдает, ловит меня за колени. А мне некогда стоять с ней, товарищи вперед наступают.
— Пусти, — говорю, — мне дальше идти надо.
А она стоит на коленях, торопливо снимает с руки своей перстень и ловит мою руку…

Признаться, я на минуту поддался, она мне на палец перстенек свой надела, по-своему крестным знамением осенила и закричала мне вслед. Что — не знаю, а только, должно быть, приветное слово: и бежать мне нужно было, и послушать хотелось… Так перстенек у меня и остался. Вот и все тут: признаюсь пред вами, как пред Самим Богом.

И сказал на то священник Тихому Ивану:
— Христолюбивый воин! Христианское дело ты сделал. Перстень сей малоценен, но начертано на нем письменами не нашими великое у всех народов слово: "Бог тебя храни". И сохранит тебя Бог всюду так, как сохранил ты неповинную душу младенца.
Простился священник с обоими Иванами, и они пошли домой, думая про себя одно и то же: "Всяк на моем месте сделал бы так же". И стали жить домами оба Ивана. Тихий Иван занялся полевым хозяйством, а Гордый Иван — торговлей.

Засеет Тихий Иван свою ниву, и как бархат зеленеют по ней всходы, и что утро, то подернет их, как серебром, медвяной росой.
Накупит Гордый Иван разного товару: кос, ножей, гвоздей — и не успеет привезти в свою лавку, как кровью подернет ржа все железо, хоть бросай все товары.
Однако живут оба Ивана ровно: Тихий не богатеет, потому что семья бедна; Гордый не беднеет, поскольку семья богата. Только радости в жизни у них не равны.

У Тихого Ивана всякий день тишина и покой, и во всякий праздник, благодаренье Богу, добрые люди не забывают его дома.
У Гордого Ивана каждый день попрек и свары то с женой, то с тестем, и всякий праздник гулящие гости. И стала ему жизнь не в жизнь, а жена и родные — в наказанье. Не рад Гордый Иван и богатству, и клянет он свою жизнь и свою неудачу.
А Тихий Иван со своей семьей жил безбедно и любовно многие годы. И когда пришла к нему старость, у него уж было семеро ребят. Правда, они были не богаты, но большой нужды не знали: Бог дает им детей, дает и на детей. Взглянет Тихий Иван на жену-старушку, на детей послушных и промолвит: "Нет числа милости Божьей к нам, грешным".

***

Земная жизнь Пресвятой Богородицы
(как высочайший образец совершеннейшей христианской жизни)

Незадолго до Рождества Христова в галилейском городе Назарете жил потомок царя Давида Иоаким со своей женой Анной.
Святая чета жила в изобилии, потому что Иоаким был человек богатый. Но не богатство и царское происхождение, а высокое благочестие и смирение сделали этих людей достойными особенной милости Божией.

Предание свидетельствует, что вся жизнь Иоакима и Анны проникнута была духом благоговейной любви к Богу и милосердия к ближним. Но было у них одно горе, которое делало их жизнь безотрадной: прошло уже более пятидесяти лет их брачной жизни, а они не имели детей. И в наше время горько бывает бездетным людям под старость, а у евреев бесплодие считалось наказанием Божиим, и бездетных людей обыкновенно презирали как великих грешников.

Несмотря на свою старость, Иоаким и Анна не переставали просить у Бога, чтобы Он послал им дитя. Они дали обещание: если Господь окажет им Свою милость, посвятить младенца Богу.
Молитва Иоакима и Анны была услышана. За терпение, великую веру и любовь к Богу и друг к другу Господь даровал им Дочь, которую они назвали Марией.

Недолго оставалась Пресвятая Дева Мария в доме своих родителей. Когда Ей исполнилось три года, благочестивые родители Ее поспешили исполнить обет, данный до рождения их возлюбленной Дочери. Ни привязанность родительского сердца, ни страх, внушаемый слабостью возраста и пола, ни тяжесть собственного одиночества в летах глубокой старости — ничто не поколебало решимости Иоакима и Анны.

И вот, они пригласили к себе всех своих сродников, созвали юных девиц, одели Пресвятую Деву в лучшие одежды и торжественно повели Ее в храм Иерусалимский.
Ее подруги-сверстницы, как и Сама Мария, шли с зажженными свечами в руках. И вышли навстречу им священники, служившие при храме; с песнопениями встретили они будущую Матерь Архиерея Великого — Господа Иисуса Христа.
Иоаким и Анна с благоговейными молитвами поставили Марию на первую ступень лестницы, ведущей в храм. Лестница же эта имела пятнадцать больших ступеней, — по числу псалмов, которые священники пели при входе в храм.
И вот, трехлетняя Мария Сама, без всякой посторонней помощи, взошла по высоким ступеням. Первосвященник Захария, прозревший духом будущую судьбу Девы-младенца, благословил Ее, как это он всегда делал со всеми посвящаемыми Богу. Затем он взял Ее за руку и, радуясь душой, пошел с Ней сначала в святилище, а потом в самое внутреннее отделение храма — во Святое Святых, за вторую завесу, куда не только женщинам, но даже и самим священникам не позволено было входить: только первосвященник имел право входить туда, и то лишь один раз в год.

Но Дух Святой внушил первосвященнику, что Мария, избранная отроковица, достойна входить в самое священное место, ибо Она предназначена Богом стать Матерью Сына Божия, Который откроет людям вход в Царство Небесное.
Иоаким и Анна принесли также и дары Богу для благодарственной жертвы. Получив благословение от архиерея и от всех иереев Божиих, они возвратились в дом свой со всеми родственниками. Они радовались и благодарили Бога, сподобившего их исполнить обет свой.

Пречистая Дева осталась жить при храме. Утро проводила Она в сердечной молитве, день — в рукоделиях и чтении Священного Писания, а вечер снова посвящала молитве. Самыми высокими добродетелями Ее были невообразимая чистота мыслей и чувств, необъятное смирение и всесовершенная преданность воле Божией.

Прожив девять лет при храме беспечально, Дева Мария на десятом году жизни в храме узнала первую земную скорбь: Она лишилась престарелых родителей. По смерти их Она всем сердцем Своим предалась Единому Богу и решила всю жизнь Свою провести под кровом храма. Для этого Она дала обет никогда не выходить замуж, то есть навсегда остаться Девой. Когда Деве Марии исполнилось четырнадцать лет, по закону уже нельзя было Ей дольше оставаться при храме. И священники хотели выдать Ее замуж, но Мария объявила им о Своем обещании Богу — остаться навсегда Девой.
Тогда священники, по внушению Божию, обручили Ее дальнему родственнику, восьмидесятилетнему старцу Иосифу, чтобы он заботился о Ней и был хранителем Ее девства.

Иосиф жил в Назарете. Он также происходил из царского рода Давида, но человек он был небогатый и по занятию — плотник.
Пресвятая Дева Мария в доме Иосифа вела такую же скромную и уединенную жизнь, как и при храме. В свободное время от работы Она читала книги Священного Писания и молилась Богу.
Предание говорит, что однажды Она читала книгу пророка Исаии и остановилась на словах: "...се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил" (с нами Бог) (Ис. 7:14).
Она размышляла: "Как блаженна будет та Дева, которая удостоится быть Матерью Бога! И как бы Я хотела быть последней служанкой при Ней!"

В это время Ей явился ангел Господень и возвестил о рождении от Нее Сына Божия. По рождении Богомладенца Святое семейство должно было бежать из своего отечества в Египет, чтобы скрыться от Ирода, царя Иудейского, искавшего убить Младенца Иисуса. В Египте Мария с Сыном и Иосифом оставались до кончины Ирода. Когда же он умер, ангел Господень явился во сне Иосифу и повелел вернуться в землю Израилеву (Мф. 2:20).
Исполнив повеление Божие, Святое семейство возвратилось в свою страну и поселилось опять в Назарете. Здесь вскоре скончался праведный Иосиф. Теперь Пресвятая Дева всецело отдалась заботам о Богомладенце.

Ничто лучше не доказывает смирения и кротости Матери Божией, как совершеннейшее молчание Ее во все время служения Иисуса Христа роду человеческому. Но Она, несомненно, когда Христос вышел на проповедь и обходил села и города святой земли, не оставляла Его и ходила за Ним.
Один раз мы видим Ее на браке в Кане Галилейской, испросившей у Иисуса Христа первое Его чудо — претворения воды в вино. Для Нее было радостью, когда народ слушал учение Спасителя. Но часто материнское сердце Ее должно было страдать при виде тех гонений, которым беспрестанно подвергался возлюбленный Сын Ее.

Ничто, однако же, не может сравниться с теми страданиями, какие Пречистая Матерь переносила в последние дни земной жизни Иисуса Христа. Сколь велики были страдания Богородицы, когда святейший Праведник, пришедший спасти мир, осужден был на крестную смерть! Невыразимо тяжко было для Ее сердца услышать, что возлюбленный Сын Ее предан Его же апостолом, льстецом Иудой, взят врагами из Гефсиманского сада и приведен на допрос первосвященника и старейшин.
Не видя Иисуса Христа, Пресвятая Матерь Его еще более печалилась неизвестностью Его положения.

Каковы же были чувства Ее, когда Она увидела Сына Своего, представленного Пилатом народу, окровавленного, обезображенного, покрытого ранами и облеченного в одежду поругания, с терновым венцом на главе! Удрученная тяжким горем, Она стояла близ дома Пилата и с трепетом сердечным выжидала окончания страшного судилища.
И вот, Она услышала приговор Пилата и увидела поднятие тяжелого креста, который Спаситель должен был нести на Себе до места казни, с тем чтобы быть там пригвожденным к нему.
Кто может изобразить чувства Пресвятой Матери, когда Она убедилась, что Единородный Сын Ее приговорен к распятию на кресте?

Как была чиста и чудесна жизнь Пресвятой Богородицы, так чудесно было и Ее успение. Она не умерла, но уснула, для того чтобы пробудиться для жизни вечной и для вечного блаженства. Потому смерть Ее мы называем успением, то есть сном.
Из представленного изложения земной жизни Богоматери можно усмотреть, что нет такой христианской добродетели, которая не нашла себе образца в жизни и характере Матери Божией…

Душой глубоко верующей преклонимся пред несравненным величием смиренной Девы Марии — Богородицы, честнейшей херувимов и славнейшей без сравнения серафимов.
Из журнала "Воскресное чтение"

***

Лик Божией Матери в деревенской церкви
(М. Б. Чистяков)

Из всех моих воспоминаний глубже и душевнее сохранилась у меня память о нашей деревенской церкви. Стояла она на высокой горе, на берегу реки. Ее деревянная, полинялая крыша имела вид чего-то необыкновенно простого и скромного. В ней памятны мне особенно две иконы: образ Спасителя и Божией Матери. Они были написаны не искусным художником, но в ликах их было столько святости, величия, что они невольно овладевали душой.

Родители мои были люди небогатые. Раз наше семейство постигло горе: отец, чтобы заработать что-нибудь, должен был отправиться далеко в город месяцев на шесть. Почта к нам не ходила; известий о нем получить было нельзя. Это очень печалило мою мать. Она заболела и едва могла сходить с постели.
На беду, заболел еще маленький шестилетний брат. Болезнь брата еще более увеличивало тоску и тревогу матери. Однажды она сказала мне: "Сходи в церковь, помолись за меня и за брата". Я пошел.

Церковь была полна народу. Крестьяне молились с благоговением. Мысль о том, что мать моя может умереть, глубоко взволновала меня. Я упал на колени и плакал. Глаза мои остановились на образе Божией Матери. В лике Ее мне показалось так много жалости и сострадания, что мне стало после этого очень легко, и я немного утешился.

А в эти самые минуты в нашем доме происходило следующее: мать с рыданием припала к ребенку, прислушиваясь к его дыханию, но дыхания не было, оно остановилось. Мать вскрикнула и без памяти упала на пол. Тогда в полусне, но ясно, как наяву, к ней подошла величественная Женщина, положила на нее руку и сказала: "Не бойся, дитя твое не умрет!" То была Богоматерь.
Она явилась в том виде и одеянии, как Она нарисована на иконе в церкви. Мать очнулась, открыла глаза, с тревогой и надеждой взглянула на дитя и увидала, что мальчик жив.

Когда я вернулся из церкви, брат чувствовал себя гораздо лучше, и через несколько дней он уже мог ходить. Вскоре выздоровела мать, а через некоторое время домой вернулся отец — и в нашем доме быстро водворилось прежнее спокойствие.

После случившегося мы все отправились в церковь благодарить Божию Матерь за Ее попечение о нашем семействе.

***

Старая русская повесть о доброй боярыне
(Из книги "Доброе слово" прот. Г. Дьяченко)

Более трехсот лет тому назад, когда Россией правил царь Иван Васильевич Грозный, жил при царском дворе богатый ключник, по имени Юстин, а по прозвищу Недюрев, человек добрый и нищелюбивый. Была у него жена Стефанида и дочь Юлиания.

Рано осиротела Юлиания; шести лет она из под родительского крова перешла к бабушке, а когда умерла бабушка, к тетке. Росла Юлиания бледным, тихим, задумчивым ребенком. Когда обучили ее грамоте и она прочитала в Священном Писании, как жили святые люди, она вся, всей горячей детской душой отдалась Богу.
Не скучала она ни долгой молитвой, ни постом, не боялась лишений, не стыдилась насмешек и рано стала жить своей верой и своей правдой. Игры, смех да наряды не забавляли ее: она любила работу, трудилась по целым дням, и до поздней ночи не погасала свечка на ее пяльцах или у ее прялки. С ранних лет обшивала и одевала Юлиания своими рукоделиями маленьких бесприютных сирот.

Девиц в те времена держали взаперти, и Юлиании редко приходилось бывать в церкви, тем более что храмов в тогда было не так много, а потому до ближайшей церкви был не близкий путь. Оставаясь дома одна, Юлиания часто молилась, но вера и любовь к людям возрастала и крепла в ее молодой душе.

В шестнадцать лет Юлиания вышла замуж. Супруг ее был богатый и знатный человек. Теперь у Юлиании было большое имение и много слуг, но не изменилась и не возгордилась она: со всеми жила в мире, работала и молилась, а о слугах заботилась. Не от них она требовала помощи, а сама им служила.
Другие боярыни шагу не могли сделать без крестьян, а Юлиания и мылась, и одевалась самостоятельно. Другие оставляли порой слуг в грязи и полуголодными, у Юлиании же они были всегда сыты и одеты. Иные бранили и били провинившихся, а Юлиания никогда не наказывала никого без ласки да без привета.
По-прежнему не оставляла она без внимания бедных, убогих и сирот, не забывала и про церковные приходы: часто жертвовала деньги, заработанные собственным трудом.

Посетил в те годы русскую землю Божий гнев. Страшный голод обрушился на города и села в той местности, где жила Юлиания. Люди болели и умирали сотнями. Сердце у Юлиании разрывалось от жалости и сострадания, и она усиленно продолжала работать, щедро раздавая милостыню.
Прежде она часто отказывалась от различной пищи, предлагаемой ей свекровью, а теперь брала и просила еще, чтобы отдавать нуждающимся.
Когда вслед за голодом пришли заразные и смертельные болезни, и жители, боясь за свою жизнь, бросали больных и бежали, Юлиания смело навещала несчастных, омывала их язвы и утешала их. Если больной умирал, она хоронила его на свои деньги, не желая, чтобы скончавшийся был лишен последней земной почести за то, что Бог поразил его язвенной болезнью.

Лишения и труд изнуряли Юлианию, но она была по-прежнему бодра. Кроме того, ей все время казалось, что она мало угождает Богу. И стала она проситься у мужа в монастырь. Но он не отпускал ее, говоря: "На кого же оставишь меня и детей?"
Осталась Юлиания спасаться в мире. С вечера она ложилась спать на дровах и железных ключах, а ночью, когда слуги засыпали, она вставала на молитву. Молилась она тайно, ночью, чтобы не подумали люди, что она молится напоказ им. Через несколько лет скончался муж Юлиании. Осталась она полной хозяйкой и на милостыню стала еще щедрее.

А давала она не от избытка: часто отдавала до последней монеты. Зимой ходила без шубы, а деньги, что должны были идти на шубу, она отдавала бедным.
В глубокой старости ее постигли новые испытания. Обнищала Юлиания, ослабла, работать не могла, не хватало сил даже до церкви дойти. И вдруг снова наступил голод. Юлиания решила распустить всех слуг своих, чтобы они не терпели вместе с ней нищету. Но большинство из них, любя свою боярыню, остались при ней.

Тогда Юлиания стала посылать их собирать среди пустых, выжженных полей лебеду и отрывать кору с деревьев, а из лебеды и коры они готовили потом хлеб. Ничего другого не было. Тяжело было Юлиании голодать и видеть голод и нужду других, но, чтобы не унывали окружающие и не роптали на Бога, она была всегда весела и ободряла слабых духом.
А когда пришло время ей умирать, она призвала детей и верных слуг. Сначала учила их быть милостивыми и любить Бога, а потом, ослабев, с молитвой на устах, тихо отошла в вечность. Люди долго помнили добрую боярыню и рассказывали, что около гроба ее совершаются чудеса.