Главная Контакты Карта сайта

Уроки верности и любви

Конкурс педагогических и детско-юношеских работ, посвященный святой блаженной Ксении Петербургской

Уроки

Ф.А. Абрамов. Трава-мурава: Повести и рассказы.

Пята дома.
У Любы Паншиной, одинокой матери, шестеро детей, и все старшие не помощники: один — хулиган, из тюрем не выходит, другой — алиментщик, годами в бегах, а третий бы и дома, при матери, так пьяница — туник... А тут Любу я не узнал — девчонкой бежит по улице.
— Ну вот, — говорю, — Любаша, и в твою избу солнышко заглянуло.
— Заглянуло. Колька, малый, сердце матери отогрел.
— Да ну?
— Что ты, было у меня сегодня перепугу-то. Управляющий с утра в контору совхозную вызывает — ну, думаю, опять который-то из моих гопников набедокурил. А чего же больше? Что ни случилось, что ни стряслось в деревне, так и знай: без твоих деточек не обошлось. А тут — мне стихотворенье рассказывают.
— Стихотворенье?
Ну не так чтобы в стихах. Понимай. Какие от нашего управляющего стихи! Да мне-то стихотворенье.
"Приглядывайся, — говорит, — к своему малому. Человек в нашей деревне растет. И я, — говорит, — на заметку твоего парня возьму". А человек-то этот знаешь что отколол? — Люба рассмеялась. — Пошел в контору, сел в очередь к управляющему, как взрослый, а, когда очередь до него дошла, и того чище: "Пошлите меня на сенокос. Я все умею делать: и сено загребать, и косить, и за лошадями ухаживать". Да, вот так отрапортовал. Даром что десять лет.
"Но это, — говорит управляющий, — еще цветочки. А ты знаешь, — говорит, — что такое пята дома?" Это меня пытает. "Нет, — говорю, — не знаю". "Вот и я, — говорит, — до седых волос дожил, не знал, а Колька твой разъяснил: "Мне, — говорит, — маме помогать надо. Старшие братья у нас не хозяева. Я пята дома".
Ну дак уж я уревелась. Вся уревелась. Без памяти из конторы выбежала. Что ты, я ведь думала — в наказанье мне деточки мои даны. Так и жизни не увижу, заживо съедят. А теперь у меня оправданье всем мукам: пята в доме появилась. Да мне теперь что! Я теперь заново жить начну.

Обет.
У Олега Чижовского дед, державший до революции свой извоз, крепко зашибал. И вот доведенная до отчаяния бабушка решилась прибегнуть к Богу.
Грузная, еле передвигавшаяся на больных, распухших ногах (у нее была водянка), она сто двадцать верст прошла пешком — с Новгородчины до Печорского монастыря. Летом, в июле, в самое пекло.
А в монастыре жарко помолилась иконе-исцелительнице.
И что же?
Дед бросил пить. Мало того, с этих пор все его многочисленные сыновья, внуки и правнуки, вплоть до самого Олега, не берут в рот ни капли спиртного. Что же произошло? Как объяснить этот феномен в роду Чижовских?
С дедом — просто. Деда потряс до глубины души поход совершенно больной, безножной жены, и он зарекся, дал обет. А потомки? Что их отвращает от спиртного?
— Да, наверно, то же самое, что и деда, — вслух размышляет Олег. — Я помню, как отец мне, ребенку, рассказывал эту историю — про хождение больной бабушки в монастырь. Со всеми подробностями рассказывал. Так, верите ли, я плакал, горькими заливался — так жалко было бабушку. И я поклялся про себя еще в детстве никогда в бутылку не заглядывать.

На Мезень-реке.
— Сегодня не будем телек смотреть: бабушки умершей память завтра. В прошлом году умерла, до ста семи лет двух месяцев не дожила. А сто-то пять было, она еще со мной в лес ходила. По грибы. Идет сзади меня, плачет да стегает себя вицей по ногам.
Я говорю: "Что ты, бабка, с ума сошла, по ногам себя бьешь!" А она: "Что худо и идут. Я ведь за тобой угнаться не могу".
Подумай-ко, какие у нас ране лиственницы водились. Нет, мы против их ольха чахлая да осинник.
Тетя Катя. Восемьдесят три года. Грузная, тяжелая. Идет по улице — копна сена ползет. И только глаза молодые, полные жизни. И тетя Катя любила приговаривать: — Тело просит земли, душа — любви.

* * *
Последние слова Александра Яшина: — Пишут, пишут... А все сводится к четырем словам. Жизнь. Смерть. Правда. Ложь.

(Абрамов Ф. А. Трава-мурава: Повести и рассказы. М., 1983. С. 487—488, 491 —492, 500, 522, 536, 551, 553.)